Вероятность провала в фарме — 90%, но доходность венчурных фондов доходит до 21%. Инвестор Илья Ясный рассказал о вложениях в разработку лекарств, выходе через IPO и M&A, красных флагах для стартапов и о том, почему российский биофарм-рынок практически отсутствует.
Венчурные инвестиции в биофармацевтику сопровождаются большими рисками: разработка препарата занимает более десяти лет, стоит сотни миллионов долларов, а до рынка доходят единичные продукты. При этом внутренняя норма доходности венчурных фондов в биофарме доходит до 21%. Инвестиции в публичные зарубежные компании по-прежнему доступны россиянам. Главное условие успешных вложений в разработку лекарств в интервью «ФВ» назвал канд.хим.наук, руководитель научной экспертизы фонда LanceBio Ventures, автор и редактор «Биомолекулы» Илья Ясный.
|
После введения санкций в 2022 году российские инвесторы лишились возможности торговать бумагами иностранных компаний внутри страны. Банк России сам оценивал объем заблокированных бумаг в 5,7 трлн руб. При этом россияне все еще могут получить доступ к зарубежным площадкам при помощи разного инструментария. Так, инвестиции в публичные зарубежные компании по-прежнему доступны. |
Об инвестициях
– Какие особенности у инвестиций в разработку лекарств?
– В среднем вероятность провала в фарме в течение 10 лет составляет 90%. Но риски инвестиций снижаются ступенчатым образом по мере проведения клинических исследований и получения новых данных. Ступенчато растет и стоимость компании. При этом до рынка проекты в фарме идут гораздо дольше, чем в IT или Medtech, в лучшем случае до семи лет. В это время компании долгое время лишь тратят деньги инвесторов, чтобы снижать свои риски.
Во многих областях инвестирования стоимость компании зависит от того, как скоро она выйдет на рынок или насколько быстро вырастет клиентская база. В разработке лекарств цена компании зависит от того, насколько хорошо она справляется с научными задачами: грамотного планирования экспериментов, сначала на животных, а потом на людях. Эти исследования должны позволить предсказать, что лекарство дойдет до рынка, принесет пользу пациентам и будет хорошо продаваться. Переоценка компании происходит каждый раз, когда появляются новые данные, даже если выручки еще нет.
|
LanceBio Ventures — инвестиционная компания, более 13 лет вкладывающая в публичные и частные биотехпроекты, включая генную и клеточную терапию. Стратегия — соинвестирование с профильными фондами США с обязательным собственным Due Diligence (научная, клиническая и регуляторная экспертиза). При участии компании восемь биотехкомпаний из Северной Америки вышли на NASDAQ. Ключевой критерий — разработка препаратов, закрывающих неудовлетворенные медицинские потребности и существенно улучшающих жизнь пациентов. |
– C чем связан ваш фокус на фарме? Почему, например, не медицинские изделия?
– Главная цель при выпуске медоборудования на рынок — убедить всех в том, что продукт нужно покупать, как и при инвестировании в IT-продукты. Надо завоевывать клиентскую базу, соревноваться с существующими решениями. Это не наша область компетенции, мы хотим конкурировать там, где требуются глубокие научные знания, а риски лежат в основном в научной, а не в маркетинговой области.
– Учитывая большие риски, венчурные инвестиции в фармкомпании — это скорее по любви, чем ради выгоды?
– Совсем не так. Здесь можно очень хорошо заработать. Инвестор заходит в компанию до получения значимых данных в клинических исследованиях, а когда они появляются, то компании нередко вырастают в два-три, а в исключительных случаях — в 10 раз за день.
– Можете описать портрет тех людей, которые интересуются инвестициями в биофарму?
– Это в основном частные лица и семейные офисы. Типичный наш клиент — человек, который заработал на IT и заинтересовался рискованным инвестированием. Естественно, на инвестиции в разработку лекарств из-за высоких рисков нужно выделять какую-то небольшую долю дохода. Остальные средства лучше вложить в более надежные активы. Часто клиентов интересует эта область, потому что у них самих или у родственников есть тяжелые заболевания. Почти все разработки в нашем портфеле как раз направлены на злокачественные опухоли, аутоиммунные и орфанные болезни.
– С какими объемом вложений вы готовы работать?
– Мы собираем частный фонд для крупных инвестиций в частные компании на ранней стадии разработки. Здесь нужны институциональные инвесторы. А для публичного инвестирования достаточно капитала примерно от 200 тыс. долл.
– В биофарме есть какие-то уникальные способы выхода, которых нет в других отраслях?
– Наоборот, их меньше. Насколько мне известно, в IT можно продать свою долю в частной компании другому инвестору. В разработке лекарств это бывает крайне редко, и инвесторам в частные компании нужно либо ждать IPO и выходить, продавая акции на публичном рынке, либо работать над M&A. Но инвесторы в фарму редко сидят до того момента, когда компания станет прибыльной и начнет выплачивать дивиденды, просто это слишком долго. Поэтому индустрия венчурного финансирования разработок лекарств устроена так, чтобы отвязать циклы инвестирования от длительного цикла разработки лекарств. Венчурный инвестор может зайти, допустим, на раунде Б и выйти на IPO года через три-пять. Циклы инвестирования в нашей отрасли по длине практически такие же, как, например, в том же IT.
– Есть много историй успеха стартапов. А есть ли истории успеха инвесторов?
– Да, множество. Инвестиционные фонды, завоевавшие доверие Limited Partners тем, что помогли им получить прибыль, могут рассчитывать на очередь потенциальных инвесторов. И частным инвесторам туда уже не попасть: здесь играют институциональные фонды, пенсионные фонды и другие крупные инвесторы.
Мне лично очень нравится подход таких компаний, как Third Rock Ventures, RA Capital, Atlas Venture. У всех на слуху фонд Flagship, который поддержал Moderna. Flagship придерживается долгосрочной стратегии инвестирования с горизонтом 20—30 лет. То есть они поддерживают самые инновационные препараты.
– Есть ли случаи, когда препарат выходил на рынок, а прибыль в итоге не оправдывала ожиданий?
– Это происходит примерно в половине случаев. Поэтому важно оценивать на этапе разработки, насколько не удовлетворена потребность, конкурентное окружение, сложность производства, возможность включения препарата в страховые программы.
Предсказать все нельзя: иногда выявляется токсичность после одобрения. Так было, например, с противовоспалительным препаратом Merck & Co. [за пределами США и Канады — MSD], который пришлось отозвать с рынка. Похожая история с Aduhelm, препаратом для разрушения амилоидных бляшек при болезни Альцгеймера. Лекарство было одобрено, но из-за нехватки доказательств эффективности крупнейший в США страховщик Medicare отказался оплачивать его в рамках страхования. Это было беспрецедентное решение, и Biogen не помогло даже уменьшить цену с 52 тыс. до 26 тыс. долл. в год. Препарат почти не продавался, и его пришлось вывести с рынка.
Другой пример — первый онколитический вирус для лечения меланомы Imlygic. У него была и эффективность, и безопасность. Но в тот же период вышли на рынок два антитела, которые стали мегаблокбастерами: «Китруда» и «Опдиво». Они оказались гораздо проще в производстве, дешевле, удобнее в применении. Поэтому онколитический вирус почти не получил распространения.
Иногда в клиническом исследовании удается показать высокую эффективность, но в реальной клинической практике ни пациенты, ни врачи ее не видят.
Рекомендации стартапам
– Как презентовать стартап, чтобы завоевать доверие и получить инвестиции?
– Главное — ничего не скрывать от инвесторов. У нас были случаи, когда компания в презентации показывает одно, а в отчете об исследовании, например, другой график. Это красный флаг, ставящий крест на работе с компанией. Также важно дружелюбное отношение и максимальная откровенность фаундеров, то, как они отвечают на вопросы. Конечно, важны уже полученные данные. Влияет и команда: хорошая может вытащить посредственный проект и привести его к успеху, а плохая — завалить перспективную с научной точки зрения идею.
Компания должна уметь объяснить, почему она лучше конкурента, если есть провалившиеся продукты — почему новая идея станет успешной. Хорошо, когда внятно отвечают, сколько нужно денег, какие есть планы по выпуску инвесторов: когда они заработают и выйдут из этой инвестиции.
Абсолютно нормально, если нет ответов на все вопросы. Главное — чтобы был план, как найти ответы. Например, риски токсичности у препарата неизвестны. Но за конкретную сумму компания это выяснит через год.
– Стартапы склонны переоценивать или недооценивать свою стоимость?
– Они всегда ее переоценивают. Бывает так, что компания видит: рынок онкологии составляет 200 млрд долл., значит, у нас там голубой океан впереди. При тщательном рассмотрении оказывается, что их разработка — нишевая, и никаким голубым океаном не пахнет. Или при анализе конкурентного окружения выясняется, что сейчас рынок не занят, но через пять лет на нем появятся сразу несколько продуктов. Поэтому для стартапов важны инвесторы, которые дают обратную связь и позволяют соотнести свои ожидания с реальностью. Это позволяет и адекватнее вести диалог с другими инвесторами, и вернуться к тем, кто отказал на более позднем этапе разработки.
Мы просим прислать апдейты, когда эти данные появятся, и рассматриваем компанию заново. Другой распространенный вариант: нам компания нравится, но кажется переоцененной. Мы дожидаемся коррекции на рынке, когда стоимость компании снижается из-за состояния рынка, и подбираем ее по цене, которая кажется нам адекватной.
– Юридическая ответственность за введение инвестора в заблуждение предусмотрена?
– Для публичных компаний — безусловно. Например, их наказывали за несвоевременные сообщения о тяжелой болезни или смерти пациента. Уведомить об этом регулятора нужно в течение суток, а затем опубликовать пресс-релиз об инциденте. Другое преступление, инсайдерская торговля, может наказываться тюремным заключением или запретом занимать определенные должности.
Обычно ответственность для частных компаний репутационная, то есть в случае предоставления недостоверных данных увольняют тех, кто за это отвечал. На таких людях стоит черная метка, и найти новую работу им сложно. Юридической ответственности обычно нет, потому что всегда можно сослаться на то, что гипотеза не сработала или плохо спланировали эксперимент. Это признак непрофессионализма, но редко когда откровенное мошенничество. Исключение — случай с частной компанией Theranos. Ее основатель Элизабет Холмс получила 11 лет заключения, потому что было доказано намеренное сокрытие данных.
– Есть точка зрения насчет Элизабет Холмс, что ее компания могла бы показать результаты и оправдать надежды инвесторов. Что вы об этом думаете?
– Все красные флаги, которые только можно собрать, были у Theranos: обещания диагностировать 150 болезней по капле крови без хотя бы прототипа разработки, отсутствие профессиональных биотехфондов в капитале указывало на то, что инвесторы не проводили научный аудит. Когда Холмс спрашивали о данных, она отмахивалась. Также всплыли подробности о токсичной атмосфере внутри компании и увольнениях ученых, которые настаивали на реалистичном подходе к разработке.
– Компании, которые включены в ваш портфель, используют другие источники финансирования? Господдержку, гранты?
– Зависит от стадии развития компании и ее географии. Допустим, частная компания в США на этапе стартапа будет стараться получить как можно больше грантов, чтобы валидировать концепцию, доказать, что их молекула может стать лекарством и принести прибыль. На стадии перехода от доклинических к клиническим испытаниям требуется гораздо больше средств, и подключаются венчурные инвесторы: ангелы и затем фонды. Примерно до II фазы клинических исследований этого обычно достаточно, а затем денег нужно еще больше для проведения III фазы клинических исследований. На этом этапе компания обычно становится публичной и получает сотни миллионов долларов инвестиций.
– Есть ли разница, от кого брать деньги на разработки?
– Как инвесторы оценивают стартапы, так и стартап должен, безусловно, провести свой Due Diligence. В фонде могут быть зашиты какие-то токсичные деньги, даже полукриминальные. Помимо денег от инвесторов можно получить ценную экспертизу. Мы, например, входим в совет директоров стартапов: помогаем им со стратегией, делимся своим опытом. Тем самым мы повышаем вероятность успеха разработки и возврата наших инвестиций. Инвестор со стартапом должны сидеть в одной лодке. Бывает и по-другому: иногда инвесторы при первой возможности хотят выйти из стартапа. Компании, которые, например, готовятся стать публичными, не любят таких инвесторов. Потому что, когда компания стала публичной, и из нее побегут инвесторы, это может обрушить акции.
О разработке лекарств, этике фармбизнеса и политике
– А какие тренды в разработке?
– Фокус фармы смещается с орфанных заболеваний на более распространенные. Например, на ожирение. Еще 10 лет назад эта область считалась маргинальной. В нее боялись инвестировать, потому что там было очень много провалов. Многие думали, что ничего с набором веса, кроме того, чтобы вызвать у человека диарею и рвоту с помощью каких-то очередных лекарств, сделать невозможно. Оказалось, что это не так.
Патенты на многие препараты-блокбастеры заканчиваются, и на рынке появятся дженерики. По прогнозам, в течение 10 лет фарма потеряет 200 млрд долл. из-за окончания этих патентов. Поэтому Большая фарма ищет новые блокбастеры в разработках малых биотех-компаний. Многие стартапы изначально рассчитывают на то, что их купит фармгигант. Такие ожидания могут позитивно сказаться на стоимости стартапа.
Еще один тренд — все больше научных прорывов быстро внедряются в клинику. Например, первое лекарство на основе CRISPR-Cas было одобрено через три года после получения Нобелевской премии за разработку этой системы для генетического редактирования. Благодаря этой тенденции быстрее растет арсенал препаратов. Если в XX веке у нас были только низкомолекулярные соединения, то сейчас появились ферменты, антитела, клеточная и генная терапия, РНК, конъюгаты, новые способы использования малых молекул. Возможностей все больше, и это дает надежду, что поддающихся терапии болезней будет больше.
– Какие направления вы считаете переоцененными? Почему, например, компании продолжают инвестировать в разрушающие амилоидные бляшки препараты против болезни Альцгеймера? Они малоэффективны, а исследования показывают, что от амилоидной гипотезы придется отказаться.
– Что от амилоидной гипотезы, возможно, следует отказаться, было ясно 15 лет назад, еще когда я с коллегами работал в этой области. Тогда проводились дорогостоящие исследования третьей фазы тех антител, которые потом провалились. Мы пришли к выводу, что компании идут на это из-за стимула в виде огромного рынка болезни Альцгеймера. Тот, кто выпустит хотя бы минимально эффективный препарат, сорвет большой куш. Это доказала Eli Lilly, которая вывела свои антитела на рынок. Другие провалились, закопав миллиарды долларов в разработки. В финансовом плане единственная проигравшая сторона — это инвесторы.
Тем, кто рассматривает инвестиции в препараты против болезни Альцгеймера, нужно учитывать, что мышей уже давно от нее умеют лечить. И ранние исследования на людях тоже показывают эффективность из-за особенностей дизайна клинических исследований. Но третья фаза редко подтверждает успех. Поэтому для инвесторов важна осторожность.
Об этике
– Фармкомпании критикуют за заработок на болезнях людей, сокрытие информации и другие грехи. С другой стороны, они заинтересованы в том, чтобы люди получали лекарства, и потому участвуют в развитии диагностики и защите прав пациентов. Что еще хорошего они делают?
– Действительно, у фармбизнеса есть ответственность перед инвесторами: они должны зарабатывать деньги. И были случаи, когда ради этого они проводили неэтичные эксперименты, шли на продажу неработающих или вредных препаратов. Но бизнес позволяет себе ровно столько, сколько ему дает закон.
В США и Евросоюзе ежегодно регистрируется около 50 лекарств, кардинально меняющих медицину. Некоторые из них берут начало из фундаментальной науки, и поэтому без государственной поддержки они бы не появились. Но всю дальнейшую разработку, огромные риски провала и расходы на испытания берут на себя фармкомпании, то есть частный бизнес обеспечивает выход эффективных лекарств на рынок.
Высокие цены на лекарства — еще одна проблема. Но в странах с развитым страхованием за дорогие современные препараты пациент не платит ничего или почти ничего. Кроме того, стоимость лекарств сильно падает после окончания срока действия патента. То есть компания зарабатывает на своих разработках лишь какое-то время, а потом общество получает очень дешевые дженерики.
О развитии
– Как вы оцениваете состояние венчурного рынка в России?
– В области биофармы практически нет российского венчурного рынка. Общий инвестиционный климат в стране не способствует его развитию. Ограничивает и то, что единственный надежный покупатель инновационных препаратов — государство.
Также не хватает российских разработок. Хотя сохраняется неплохой задел в области фундаментальной науки, всегда был дефицит команд, компетентных в превращении этих фундаментальных разработок в работающие лекарства. В 2010-е эту проблему частично закрывали знакомые с мировыми стандартами возвращенцы из западных стран. Сейчас нет ни их, ни возможности ездить на стажировки, чтобы повысить свою квалификацию. Это очень большой удар по инновационной биофарме.
Хорошие врачи нужны для планирования и проведения клинических исследований. Раньше Большая фарма вовлекала в исследования сотни и тысячи специалистов. Благодаря этому врачи могли увидеть, как организуется работа, а теперь такой возможности нет. При этом качество медицинского образования в России очень низкое. Это не мое мнение, а консенсус: в лучшем случае 10% врачей находятся на мировом уровне.
Регулирование тоже не доросло до уровней США и Евросоюза. Остается возможным провести исследования по низким стандартам и получить одобрение какого-нибудь малоэффективного препарата, который позиционируется как инновационный. Это негативно влияет и на действительно хорошие препараты: для выхода на мировой рынок их создателям пришлось бы провести заново практически весь цикл исследований. Потому что данных, предоставленных российскому Минздраву, будет мало для регуляторов Евросоюза или США.
Здесь можно посмотреть на опыт Китая, который сейчас вырывается на второе место после США по инновационным разработкам, обгоняя Евросоюз. Помогли целенаправленные действия Правительства КНР. В частности, в 2015 году правила регулирования были максимально приближены к западным образцам. Появился обмен мозгами: западных специалистов привлекали в Китай, китайские ездили на Запад, чтобы вернуться и работать над инфраструктурой. Западные фонды инвестировали в китайские стартапы, а китайские фонды — в американские и европейские стартапы. Сильной стороной Китая было большое число крупных институтов, а США — огромный опыт доведения разработок до рынка, опыт проведения глобальных исследований. Взаимодействие позволило объединить силы двух сторон. Это показывает, что нужно не запрещать контакты, а плодотворно взаимодействовать.
– Решения администрации Дональда Трампа повлияли на рынок?
– Полного изменения правил игры не происходит, ведь разработка лекарств — довольно инерционная индустрия. Многие исследования, которые ведутся сейчас, планировались 5 лет назад.
FDA вызывает беспокойство, потому что некоторые решения принимаются не на основе научных данных, а на основе политических предпочтений администрации Трампа. Из-за этого уволились некоторые главы отделов и множество профессионалов, которые составляли суть так называемой институциональной памяти, то есть знаний о том, как внутри организации хранится информация, как правильно оценивать разработки, когда одобрять их.
– О каких радикальных изменениях в венчурных инвестициях и разработке лекарств вы мечтаете?
– Чтобы продолжалась тенденция к прозрачности между регулятором и публикой, между компанией и публикой. Чтобы объяснялось, почему принимается то или иное решение: как регулятор разрешил выпустить продукт на рынок, как проводились исследования. Это оздоровило бы индустрию. Я не думаю, что это навредило бы добросовестным участникам процессов. Есть вопросы защиты персональных данных, но это технический аспект.
FDA, например, стало публиковать отказы в регистрации препаратов. Раньше мы узнавали об отказах из пресс-релизов компаний, и они сами выбирали, какую информацию предоставить. В Евросоюзе регулятор еще прозрачнее: публикуются многостраничные документы, касающиеся экспертизы лекарственных средств. Во время пандемии была сформирована база данных с тысячами страниц по исследованию вакцин. Было приятно видеть такую беспрецедентную прозрачность. Минздрав РФ подобного практически не делает, а если делает, то формально.
Институт репутации также нуждается в усилении. Хотелось бы, чтобы отделаться от общественного осуждения было бы невозможно после нарушения норм. Особенно это актуально для России.
В случае этих изменений ничто не будет отвлекать нас от решения научных проблем, потому что риски будут связаны только с биологическими неизвестными. Человеческие взаимоотношения должны помогать нам решать эти проблемы, а не стоять на пути.
