«Медицинский вестник», 2010, N 1-2
РАЗРЕШЕНИЕ НА СМЕРТЬ
В России необходимо менять отношение общества к трансплантации и трупному донорству. Об этом в ходе круглого стола по обсуждению проблем детской трансплантологии заявил председатель Комиссии Общественной палаты РФ по здравоохранению, директор московского НИИ неотложной детской хирургии и травматологии профессор Леонид Рошаль. В ходе данной встречи специалисты обсудили окончательную редакцию проекта Положения о процедуре констатации смерти ребенка на основании диагноза «смерть мозга» и выработали к нему ряд дополнений. Этот проект два года тому назад был передан группой экспертов в Минздравсоцразвития РФ. Там он оказался фактически заморожен. В связи с острой необходимостью принятия в России нормативного документа его обсуждение было вновь инициировано профессиональным сообществом.
Застывшие стереотипы
Надо пояснить, что в данный момент российское законодательство не допускает изъятие органов и тканей у лиц, не достигших 18 лет. Этот запрет касается только живых доноров, в сфере трупной трансплантации таких ограничений нет, но зато отсутствует упомянутое выше Положение о процедуре констатации смерти ребенка на основании диагноза «смерть мозга». А без такой инструкции разрешение на изъятие органов не согласится дать ни один врач. — Россия — одна из немногих стран мира, в которых государственная программа трансплантации органов и тканей развита плохо, а для детской трансплантологии ее нет совсем. Руководители органов здравоохранения боятся трансплантации. Вы знаете, сколько неприятностей выпало на долю трансплантологов Москвы. В обществе укоренилось мнение, что пересадка органов — это «грязное дело», что врачи специально ставят диагноз «смерть мозга» для того, чтобы изъять органы с целью их дальнейшей перепродажи, — констатировал профессор Рошаль, подчеркнув, что подобные стереотипы прочно укоренились в сознании большинства сограждан. Предпосылки сложившейся ситуации возникли, по его мнению, в первую очередь из-за отсутствия в стране внятной государственной политики по пропаганде трупного органного донорства, а также вследствие массированной кампании, развернутой в средствах массовой информации, в погоне за рейтингами раздувающих любые хоть сколько-нибудь «жареные» факты, касающиеся медицинских ошибок. В итоге, несмотря на наличие высокопрофессиональных хирургов и современного оборудования, из-за отсутствия донорских органов в России ежегодно умирают сотни детей.
Нет законодательства — нет трансплантологии
Впрочем, Положение о процедуре констатации смерти ребенка на основании диагноза «смерть мозга» — лишь один из необходимых нормативных документов. По словам члена Московской коллегии адвокатов Евгения Мартынова, в действующее законодательство необходимо внести целый ряд поправок, направленных на устранение «белых пятен» в законах, регулирующих права трех участников процесса трансплантации, — донора, реципиента и врача. — Все знают, что так называемое «новое дело врачей» обрушило процесс трансплантации в нашей стране, — напомнил адвокат Мартынов, участвовавший в защите врачей Московского координационного центра органного донорства и реанимационного отделения московской ГКБ N 20. Поэтому без законодательно установленных нормативов, которые позволят врачам без страха проводить операции по пересадке органов, ничего не изменится. Для медиков, участвующих в реанимации пациентов и констатирующих у них смерть мозга, а, следовательно, принимающих решение об оповещении бригады трансплантологов, должны существовать четкие инструкции, которые могут защитить их интересы.
Неврологам нужны новые регламенты
В качестве одной из мер выведения детской трансплантологии из кризиса называется подготовка специальной государственной программы по трансплантации. В настоящий момент в России разрешено пересаживать органы детям только от живых родственных доноров или умерших взрослых. Между тем в ряде стран Евросоюза пересадка органов от ребенка к ребенку давно стала рутинной процедурой. К примеру, в Италии донором может стать даже новорожденный с установленным диагнозом гибели мозга, если разрешение на изъятие у него одного или нескольких органов дают оба родителя. — Есть прибор, называемый монитором церебральных функций. Он не входит в штатное оснащение наших неонатальных отделений как обязательная опция. Однако понять, в каком состоянии электрическая активность мозга новорожденного, опираясь только на разовое или двукратное электроэнцефалографическое (ЭЭГ) обследование, невролог не может. Те из них, которые работают в родильных домах или перинатальных центрах, не берут на себя такую смелость по одной простой причине — у части детей смерть мозга наступает в утробе матери, — говорит профессор кафедры неонатологии факультета усовершенствования врачей Департамента здравоохранения г. Москвы Дмитрий Дегтярев. Сегодня такие дети живут за счет искусственных средств поддержания жизни. А когда ребенок находится на ИВЛ, ни один невролог не скажет, в каком состоянии его мозг. В противном случае нам надо прекращать первичную реанимацию прямо в родильном зале. Но для этого у специалиста на сегодняшний день нет инструмента клинической оценки смерти мозга в периоде новорожденности, по крайней мере, в первые часы жизни. Дмитрий Дегтярев утверждает, что пока мы не повысим техническую оснащенность отделений реанимации, данный вопрос можно считать преждевременным. Тем более что и учреждений, занимающихся пересадкой органов новорожденным, у нас пока нет. Он рассказал также, что в данное время на койках интенсивной терапии в московских больницах находится около 10 детей, которым может быть поставлен диагноз «смерть мозга». Отключить их от аппаратуры, несмотря на то, что такие пациенты фактически безнадежны и месяцами занимают коечный фонд, который можно было бы использовать для спасения жизни других больных, врачи не имеют права. По этой причине вопрос констатации смерти мозга у новорожденных также должен быть законодательно проработан, а врачам нужно добиваться, чтобы поводом для прекращения реанимационных мероприятий и интенсивной терапии являлись признаки не биологической смерти, а смерти мозга. — Проблема, которую мы сегодня обсуждаем, — трансплантация органов и тканей у детей — пока не проработана. И, конечно, у нас нет законодательной и правовой базы для этой работы. Я полагаю, что нам необходимо обратиться с инициативой в Госдуму, чтобы в законы о трансплантации органов и тканей были внесены изменения, регулирующие правовые аспекты в отношении детской трансплантологии, — поддержал коллегу руководитель Бюро СМЭ Департамента здравоохранения г. Москвы Владимир Жаров.
Отдать бы рад, менталитет не позволяет
С появлением в стране эффективного и прозрачного законодательства в области детской трансплантации появится возможность создания единой системы, координирующей изъятие, подбор и доставку органов. Сейчас подавляющее большинство крупных клиник, выполняющих операции по трансплантации, сосредоточено в Москве и в ряде крупных региональных центров. Однако все они существуют автономно и не замкнуты в общую цепь. В России нет и единого национального реестра пациентов, нуждающихся в пересадке донорских органов. Между тем, по оценкам члена Комитета Госдумы РФ по охране здоровья Татьяны Яковлевой, количество операций по трансплантации почки в России меньше минимальной расчетной потребности для нашей страны в 10 раз, трансплантаций печени — в 20 раз, трансплантаций сердца — в 30 раз. Леонид Рошаль утверждает, что технически, то есть на базе действующего законодательства и при существующей инфраструктуре, увеличить их количество в 5-10 раз мы можем уже сейчас. Единственным препятствием к этому является отношение к трансплантации самих россиян. — В стране в результате автокатастроф погибает около 30 тысяч человек в год. Это более 150 тысяч органов, которые мы могли бы отдать умирающим людям. Но пока сами люди не готовы отдавать свои органы или завещать их, — говорит Леонид Михайлович. Пока российские цифры операций по трансплантации в десятки раз отличаются от европейских и американских. Однако в этих странах таким результатам предшествовала титаническая работа по пропаганде трупного органного донорства, проделанная консолидированными усилиями государственных структур, общественных организаций и религиозных институтов. У нас же только-только закончился период массовой истерии в отношении «черных трансплантологов». Можно сказать, что момент, подходящий для того, чтобы переломить стереотипы, существующие в российском обществе в отношении трансплантации органов и тканей, наступил. Хочется думать, что главное ведомство, контролирующее российское здравоохранение, сможет этим моментом воспользоваться. В противном случае менталитет российского общества в отношении такого направления медицины, как трансплантология, будет меняться еще очень и очень долго.
Т.КОЛБАСОВА
Подписано в печать
29.12.2009
